Сивер А.В. (г. Новороссийск): Реконструкция этноисторических процессов на Северо-Западном Кавказе


(по источникам древности и средневековья)

Этническая история адыгских народов всегда будет представлять научный интерес, поскольку ее содержанием является формирование и развитие по-своему уникального суперэтноса, в разное время состоявшего из разных этнотерриториальных и этнокультурных сообществ, прекрасно понимавших разницу между собой, но неизменно сохранявших и сохраняющих единое самосознание и имеющих одно на всех имя – адыги (синоним – черкесы).

Практически никто сегодня не может усомниться: адыгская общность сформировалась на той территории, которую занимает и ныне, в результате консолидации автохтонного населения. Но для определения механизмов и, главное – хронологии этой консолидации, необходимо комплексное привлечение различных источников.

Общепризнанным «удостоверением» народа, свидетельством о его существовании является этноним – самоназвание (декларация самих членов сообщества о своем единстве и отличии от других), либо экзоэтноним – имя, данное другими народами. В любом случае термин фиксирует наличие народа в пространстве и во времени. В этом отношении мы можем рассчитывать на письменные источники, при использовании которых необходимо иметь в виду следующие замечания. Не следует предъявлять слишком жесткие требования к древним информантам, рассчитывая на их полностью адекватное изложение мета- и субэтнической структуры описываемого ими региона. Во-первых, в старину она была иной, чем сейчас, а именно: более сложной и во многом не совпадающей с нашими нынешними представлениями. Во-вторых, следует учитывать, что древним наблюдателям было мало дела до того, фиксируют ли они крупную метаэтническую общность или маленькое, но автономное племя. Равным образом они могли игнорировать как этноним, означающий подразделение крупного массива, так и общее название для нескольких народов. Поэтому, даже если доказана идентичность античного или средневекового этнонима современному, это не обязательно указывает на идентичность общностей, носивших это имя тогда и носящих его ныне.

Исходной точкой наших изысканий должно стать сообщение Д. Интериано, датируемое концом ХV – началом ХVI в. и содержащее три синонимичных имени одного народа: экзоэтноним от западных соседей – «зихи», от восточных – «черкесы» и (впервые в литературе) самоназвание – «адыгэ»[1]. Здесь не в чем сомневаться, ибо два из трех указанных терминов, а именно – «адыгэ» и «черкесы», в тех же значениях самоназвания и экзоэтнонима используются по сей день. При этом, поскольку слова «зихи» и «черкесы» встречается у более ранних авторов, логично сделать вывод, что и этноним «адыги» много старше своего первого упоминания.

Если обратить внимание на термин «зихи» и попытаться проследить его историю, можно получить любопытные результаты. Это слово включено античными авторами в этнонимическую номенклатуру древнего Причерноморья, в которой возможно выделить две основные группы. Первую составляют этнонимы, эпизодически возникающие в некоторых источниках: тореты, фтирофаги, макропогоны и др. Вторая группа более стабильна во времени; составляющие ее этнонимы (керкеты, ахеи, зихи, гениохи) присутствуют практически во всех описаниях почти в одной и той же последовательности. Причиной подобного различия видится то, что в первом случае мы имеем дело с частными названиями мелких племен или горных «обществ», а во втором – с собирательными этнонимами или названиями племенных объединений, которые могут «перекрывать» этнонимы первой группы (Рис. 1).

Любопытно также отметить, что этнонимы первой группы даются либо в ираноязычной (скорее всего), либо в греческой интерпретации, т.е. наверняка являются экзоэтнонимами, в то время как вторая группа за исключением керкетов представлена (опять-таки, скорее всего) исключительно самоназваниями.

В этом контексте этноним зих (зыхэ – «народ одной земли»?) возникает на рубеже II–I вв. до н. э. как общее самоназвание племен, расположенных на границе земель ахеев и гениохов (район Сочи)[3]. Неспокойное время столкновения интересов понтийского царя Митридата VI Евпатора (132–63 до н.э.) и Римской республики, ареной которого стал в том числе Черноморское побережье Кавказа, вдобавок упадок Боспорского царства, – требовали от местного населения конкретизировать свое самоопределение. Выражением этого и стало появление термина зыхэ. Впоследствии это самоназвание становится все более популярным и через несколько веков оказалось единственным определением населения немалой части Северо-Западного Кавказа, примыкающей морскому берегу, а в дальнейшем – для многих европейских источников – и всего адыгского массива./

Еще более дестабилизирующие процессы V–VI вв.[4] привели к появлению в горах и, возможно, предгорьях Северо-Западного Кавказа объединения, члены которого называли себя кас (рус. касоги), т.е. «братья» или «побратимы» (кес/къуэш – один из вариантов этимологии[5]). Есть вероятность, что касоги – «хаскуны» – известны грузинским хронографам с VI в.[6] А.В. Гадло относит появление касогов в источниках к VIII в.[7]. Впрочем, археолог А.В. Пьянков[8] сомневается в обеих версиях, полагая первым аутентичным упоминанием о касогах известие ал-Масуди (Х в.).

Нарративный материал представляет взгляд как бы «извне», между тем как нам должна быть интересна также «внутренняя» точка зрения. Но до ХХ в. адыги и их предки не знали письменности. Бесписьменная же культура, используя отличные от письменной формы коллективной памяти[9], роль, отводимую в письменной традиции хроникам и историческим произведениям, отдает легендарной традиции. Разумеется, бессмысленно искать в многочисленных вариациях легенд прямые указания на конкретные события, как того можно было бы ожидать от летописей, однако, при надлежащем анализе, легенды могут не только многое поведать исследователю, но и существенно дополнить наши представления о прошлом, черпаемые из письменных источников.

«Народные предания, – сетовал Хан-Гирей, – конечно, не могут быть выдаваемы за истинные известия, как бы они ни были основательны; но как других известий нет в Черкесии о начале сих племен, то мы должны по необходимости повторять их, очистив, сколько возможно, от грубого баснословия»[10]. По тому же поводу изъяснился А.-Г. Кешев (Каламбий): «Нельзя не придавать весьма важного значения в деле истории так называемым живым источникам. Они ложатся первым камнем в основании истории всякого народа. Письменные памятники, как создание позднейшей эпохи, обнимают собою сравнительно небольшое пространство времени и неполны без них. Тем не менее пользоваться ими нужно с большою осторожностью. Необходимо сверить тщательно бесчисленные варианты одного и того же исторического предания, существующие в народе, и выбирать из них то существенное, в чем все они согласны»[11].

С этой точки зрения интересно большинство этногенетических легенд, в том числе на Северо-Западном Кавказе, что представляют собой патронимические родословные, т. е. их сюжет заключается в генеалогии князей, предводителей или другого рода персонажей – патронимов (эпонимов, этнархов), имена которых становятся названиями племен. Эти легенды позволяют нам дополнительно понять значение имени Кес, которое практически независимо от вариантов источника легенды носит тот или иной первопредок адыгского суперэтноса[12].

Расширение географии объединения кесов–касов имело результатом обширную Касахию Константина Багрянородного (Рис. 2)[13]. От корня каскес образовались ираноязычные (касог/кашак, касгон) и тюркоязычные (черкес) варианты. Касательно черкесов, таким образом, наиболее правдоподобной следует признать версию В.Ф. Минорского: жар-касджар-кас («четыре [клана] Кес»)[14]. Ко времени появления этого термина касоги объединяли обширные пространства бассейна Кубани и у них начались интеграционные процессы с зихами. Но ни процесс внутрикасожской, ни процесс касожско-зихской интеграции (как и внутризихской) логического завершения, т. е. образования некого «монолита», не достигли, и «кланов Кес» все-таки оставалось четыре (или иное количество).

Пограничье между зихами и касогами Константин определяет как Папагию, часть которой принадлежит Зихии. Отождествить Папагию и Зихию полностью не позволяет их разделение как равных по значению территорий наряду с Касахией. Пространство Папагии видится от нижнего бассейна р. Абин до верховий р. Белой или даже южнее – по северо-восточным склонам Главного Кавказского хребта. При этом к Зихии должна быть отнесена северная, равнинная часть Папагии, поскольку, во-первых, именно там следует искать нефтеносный район с местечком Сапакси, а вовторых, равнинные условия способствуют консолидирующим процессам (в данном случае – между Папагией и Зихией) больше, чем горные.

Почетное место (и недаром) в легендарном ряду занимает родословная княжеских династий Темиргоя, Бесленея и Кабарды во главе с общим первопредком – великим Иналом. Разбор многочисленных вариаций на тему Иналовой легенды[15] приводит к выводу, что перед нами – зафиксированное в устной традиции воспоминание о времени этнополитической консолидации ранних адыгов с последующим распадом недолго существовавшей державы, что и стало основой формирования будущих подразделений единого суперэтноса.

Остается определить время этой консолидации; но сделать это, «вычислив» время жизни легендарного Инала, практически невозможно, поскольку следует признать, что образ этот собирательный и объединяет черты нескольких реальных персонажей, включая «главного», т.е. исторического Инала. Тем не менее повторяющиеся детали легенд весьма красноречивы; например, решающая роль византийского императора в появлении Иналова рода на Кавказе указывает на то, что корни легенды уходят в Средневековье, когда авторитет и значение Восточной Римской империи на Северном Кавказе были достаточно велики. С другой стороны, легенда содержит сюжет разделения племен и княжеских родов, что совпадает с известием Ал-Масуди о черкесах, которые до самого моря являются одним народом, но не имеют общего царя. Таким образом, этноним с корнем кас/кес должен быть старше этого свидетельства, которое явно намекает на распад некогда единого целого[16].

На это, кстати, можно возразить, что Масуди мог объединить зихов с касогами подобно тому, как в ХIХ в. одни авторы всех коренных насельников Северо-Западного Кавказа, а то и вообще всех кавказских горцев называли черкесами, а другие объединяли под одним этнонимом «абазы – абхазы» весь адыго-абхазский массив. Но «ошибка» Масуди иного рода, ибо дублируется многими современниками. Так, хазарский царь Иосиф, живший в Х в., относил «стану Каса», т.е. Страну касогов, к сфере влияния Хазарского каганата[17]; что же касается страны (или народа) Зуних, упомянутого Иосифом в той же связи, то Н.К. Коковцев возражает против общепринятой трактовки его как народа зихов (главным образом, вследствие нарушения географической последовательности списка данников каганата) и видит в нем кумыков[18]. Получается, что в тексте Иосифа зихов либо вовсе нет, либо они «скрыты» в общем с касогами имени. О том же свидетельствуют и русские летописи в ХI в.: «…примечательно, что русские источники, известия которых о Кавказе были непосредственно связаны с информацией, шедшей из Тмуторокани (Таматархи), соседней зихам, также не знали их имени. Для обозначения адыгов они использовали тот же термин, который был известен хазарам и арабам: каса/кашак/касоги»[19]. При этом зихов и касогов воспринимают как единое целое те, кто с ними теснее контактирует, между тем в Константинополе, напротив, понимали различие между ними.

Дополнительно объяснить это могли бы данные археологии. Обращает на себя внимание смена археологической ситуации в период господства Хазарского каганата (VIII–Х вв.) и последующую эпоху, до монголо-татарского нашествия (Х–ХIII вв.). С VIII в. возрастает количество погребений, использующих метод кремации (трупосожжения) (Рис. 3); меняется и суть обряда: используется урна для праха; тело сжигают в одном месте, а горшок-урну с обугленными костями закапывают в другом; часто практикуется ритуальная порча погребального инвентаря – эти и другие детали отличают кремации VIII–ХIII вв. от кремаций III–VII вв.[20] При этом погребения методом ингумации (трупоположения) не только сосуществуют с кремационными в пределах одного археологического периода, но и непосредственно соседствуют в биритуальных могильниках.

Особо обратим внимание на то, что «…характерной чертой биритуальных могильников является единство материальной культуры при различии в обряде»[22]. География же таких могильников подтверждает продолжение и усиление тенденций культурной унификации побережья и предгорий, зафиксированной Анфимовым[23] для предшествующего периода, к тому же дополненной внешним влиянием.

В.А. Тарабанов и А.В. Пьянков заметили, что кубано-черноморские кремационные погребения по основным чертам сближаются с аналогичными погребениями Среднего Подонья (в частности, бассейна Северского Донца) времен салтово-маяцкой культуры[24]. Признаки проникновения в Закубанье кочевников, впоследствии оседавших на нем, видел в археологической ситуации рассматриваемого периода и А.В. Гадло; а именно: в распространении в Восточном Предкавказье зливкинского варианта салтово-маяцкой культуры, а в Западном – возникновение крупных полиэтничных поселений, в частности, Таматархи (Тмутаракани)[25]. Как практически и все остальные, А.В. Гадло связывал это с хазарской территориальной и культурной экспансией. Следует, однако, иметь в виду, что и материальная, и духовная составляющая «салтово-маяцкой» культурной периферии на Кавказе может быть результатом не только и даже не столько этнодемографических процессов, но и культурных инноваций.

Таким образом, анализ археологических данных может представить нам дополнительный материал для реконструкции этнических изменений процессов на раннесредневековом Северо-Западном Кавказе: этническую интеграцию сопровождала культурная унификация в условиях культурного влияния кочевой степи, но влияние это не означало столь же сильной этнодемографической экспансии.

Следует понимать, что хотя процесс консолидации адыгов действительно выглядит «дискретно»[26], т.е. прерывисто, но интеграционные тенденции в эти «перерывы» не исчезали, просто опускались на более низкий уровень – чем прочнее были связи между локальными группами, тем больше друг от друга отделялись местные «племена» (и наоборот). При этом этническая история соотносилась с политической: субинтеграция «племен» и укрепление местной княжеской власти подкрепляли друг друга. И вполне возможно, что в случае с Зихией, Папагией и Касахией Константина Багрянородного мы имеем дело не только и не столько с этнотерриториальными, сколько с этнополитическими названиями.

Итак, картина предстает следующая. На протяжении столетий культурное взаимодействие и политические процессы на Северо-Западном Кавказе находили проявление в постепенной интеграции местных племенных групп. На Черноморском побережье интеграция эта наблюдаема с первых веков нашей эры под общим этнонимом зихи. К рубежу Средневековья обозначилось формирование союза Каса в Закубанье. Оба процесса, подкрепляемые культурным взаимодействием побережья, прикубанского плоскогорья и кочевой степи, достигли пика в VIII–IХ вв., выразившегося в формировании зихо-касожского суперсоюза («державы Инала»). Именно в этот момент формируется единое самосознание новой общности, появляется общее самоназвание (адыгэ) и общие экзоэтнонимы (черкесы, касоги, зихи). Однако, разделив судьбу всех феодальных держав, этот союз быстро (к Х в.) распался, создав базу для формирования будущих «племен».


ПРИМЕЧАНИЯ

(Endnotes)
1. Интериано Дж. Быт и страна зихов, именуемых черкесами // Адыги, балкарцы и карачаевцы в известиях европейских авторов XIII–XIX вв. (АБКИЕА). Нальчик: Эльбрус, 1974. С. 46.
2. Страбон. География. В 17 кн. М., 1964. С. 471.
3. Там же.
4. Гадло А.В. Этническая история Северного Кавказа IV–Х вв. Л., 179. С. 6–70.
5. Кафоев А.Ж. Адыго-кабардино-черкесы и тайна Этокского памятника. Нальчик, 1999. С. 13..
6. Джавахишвили М. Известия грузинских летописей и историков о Северном Кавказе и России. – Описание Осетии, Дзурдзукии, Дидоэтии, Тушетии, Алании и Джикетии. – О царях Хазаретии. – Алгузиани // Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа (СМОМПК). Тифлис, 1897. Вып. 22. С. 21.
7. Гадло А.В. Указ. соч. С. 75.
8. Пьянков А.В. Касоги – касахи – кашаки письменных источников и археологические реалии Северо-Западного Кавказа // Материалы по исследования по археологии Кубани. Краснодар, 2001. Вып.1. С. 199–200.
9. Лотман Ю.М. Избранные статьи. В 3 т. Т. I. Статьи по семиотике и типологии культур. Таллин: Александра, 1992. С. 102–109.
10. Хан-Гирей. Записки о Черкессии. Нальчик, 1978. С. 202.
11. Каламбий (Адиль-Гирей Кешев). Указ. соч. С. 238.
12. См.: Ногмов Ш.Б. История Адыхейского народа. Нальчик, 1994. С. 94; Сталь К.Ф. Этнографический очерк Черкесского народа // Кавказский сборник. Тифлис, 1900. Т. 21. С. 66; Челеби Э. Книга путешествия. Вып. 2. Земля Северного Кавказа, Поволжья и Подонья. М., 1979. С. 57, 58; Материалы по истории западных черкесов (Архивные документы 1793–1914 гг.). Нальчик: Изд. Отд. КБИГИ, 2012. С. 15.
13. Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1991. С. 175.
14. Минорский В.Ф. История Ширвана и Дербенда. М., 1963. С. 236,
15. См.: Ногмов Ш.Б. Указ. соч. С. 93–96; Кабардино-русские отношения в ХVI– ХVIII веках. Документы и материалы в 2 т. Т. 1. ХVI–ХVII века. Нальчик: ГП КБР «Республиканский полиграфкомбинат им. Революции 1905 г.» – ИЦ «Эль-Фа», 2006. С. 606–607; Черкасский Б. О роде князей Черкасских // Генеалогия Северного Кавказа. Историко-генеалогический научно-реферативный независимый журнал. № 7. Нальчик: ИЦ «Эль-Фа», 2003; Потоцкий Я. Путешествие в астраханские и кавказские степи // АБКИЕА. С. 22; Люлье Л.Я. Черкессия: Историко-этнографические статьи. Краснодар: Изд. Об-ва изучения ААО и Адыгейского обл. историко-этнографического музея, 1927. С. 12; Сталь К.Ф. Указ. соч. С. 66–67; Кодзоков Д.С. Пояснительная записка о личных правах туземного населения Кубанской области // Государственный архив Краснодарского края. Ф. 348. Оп. 1. Д. 9. Лл. 13–17 об; Озова Ф.А. К вопросу о происхождении княжеской династии Черкесии // Археология и этнография Северного Кавказа. Нальчик: Изд. отд. КБИГИ, 2012. Вып. 1. С. 135–136; Султан Хан Гирей. Избранные труды и документы. Нальчик: Полиграф-Юг, 2010. С. 129–131; Клапрот Ю. Описание поездок по Кавказу и Грузии в 1807 и 1808 годах по приказанию Русского правительства Юлиусом Клапротом, придворным советником Его Величества, членом Академии Санкт-Петербурга и т.д. Нальчик: Эль-Фа, 2008. С. 106; Бларамберг И. Историческое, топографическое, статистическое, этнографическое описание Кавказа. Нальчик: Эль-Фа, 1999. С. 198 и др.
16. Минорский В.Ф. Указ. соч. С. 236, 237.
17. Коковцев П.К. Еврейско-хазарская переписка Х в. Л.: Изд-во АН СССР, 1932. С. 101–102.
18. Там же. С. 104.
19. Гадло А.В. Этническая история народов Северного Кавказа Х–ХII вв. СПб.: Изд-во СПбГУ, 1994. С. 26.
20. Пьянков А.В. Касоги–касахи–кашаки письменных источников … Краснодар, 2001. Вып. 1. С. 204.
21. Пьянков А.В. Указ. соч. С. 209–210. А.В. Сивер. Реконструкция этноисторических процессов на Северо-Западном Кавказе …
22. Джигунова Ф.К. Социальная и половозрастная градация раннесредневековых погребений на территории Закубанья // Вестник Адыгейского государственного университета. Серия 1. «Религиоведение, философия, история, социология, юриспруденция, политология». Майкоп: АГУ, 2007. Вып. 1. С. 18.
23. Анфимов Н.В. Зихские памятники Черноморского побережья Кавказа // Северный Кавказ в древности и Средние века. М., 1980. С. 109–111.
24. Пьянков А.В., Тарабанов В.А. Кремационные погребения Кубани и Подонья Салтовского времени: опыт сопоставления // Древности Юга России: памяти А.Г. Атавина. М.: Ин-т археологии РАН; ТАУС, 2008. С. 295.
25. Гадло А.В. К истории Тмутараканского княжества во второй половине ХI в. // Славяно-русские древности. Вып. 1. Историко-археологическое изучение Древней Руси: итоги и основные проблемы. Л.: Изд-во ЛГУ, 1988. С. 35–38.
26. Озова Ф.А. Указ. соч. С. 150.